Неточные совпадения
Будет, будет бандурист
с седою по грудь
бородою, а может, еще полный зрелого мужества, но белоголовый старец, вещий духом, и скажет он про них свое густое, могучее слово.
Лысый, свежий старик,
с широкою рыжею
бородой,
седою у щек, отворил ворота, прижавшись к верее, чтобы пропустить тройку.
Этот, по словам Аркадия Павлыча, государственный человек был роста небольшого, плечист,
сед и плотен,
с красным носом, маленькими голубыми глазами и
бородой в виде веера.
Первым втиснулся в дверь толстый вахмистр
с портфелем под мышкой,
с седой, коротко подстриженной
бородой, он отодвинул Клима в сторону, к вешалке для платья, и освободил путь чернобородому офицеру в темных очках, а офицер спросил ленивым голосом...
Из-за стволов берез осторожно вышел старик, такой же карикатурный, как лошадь: высокий, сутулый, в холщовой, серой от пыли рубахе, в таких же портках, закатанных почти по колено, обнажавших ноги цвета заржавленного железа. Серые волосы
бороды его — из толстых и странно прямых волос, они спускались
с лица, точно нитки, глаза — почти невидимы под
седыми бровями. Показывая Самгину большую трубку, он медленно и негромко, как бы нехотя, выговорил...
Он человек среднего роста, грузный, двигается осторожно и почти каждое движение сопровождает покрякиванием. У него, должно быть, нездоровое сердце, под добрыми серого цвета глазами набухли мешки. На лысом его черепе, над ушами, поднимаются, как рога,
седые клочья, остатки пышных волос;
бороду он бреет; из-под мягкого носа его уныло свисают толстые, казацкие усы, под губою — остренький хвостик эспаньолки. К Алексею и Татьяне он относится
с нескрываемой, грустной нежностью.
Из обеих дверей выскочили, точно обожженные, подростки, девицы и юноши, расталкивая их, внушительно спустились
с лестницы бородатые, тощие старики, в длинных одеждах, в ермолках и бархатных измятых картузах,
с седыми локонами на щеках поверх
бороды, старухи в салопах и бурнусах, все они бормотали, кричали, стонали, кланяясь, размахивая руками.
У окна сидел и курил человек в поддевке, шелковой шапочке на голове,
седая борода его дымилась, выпуклыми глазами он смотрел на человека против него, у этого человека лицо напоминает благородную морду датского дога — нижняя часть слишком высунулась вперед, а лоб опрокинут к затылку, рядом
с ним дремали еще двое, один безмолвно, другой — чмокая
с сожалением и сердито.
На лестницу вбежали двое молодых людей
с корзиной цветов, навстречу им двигалась публика, — человек
с широкой
седой бородой, одетый в поддевку, говорил...
В купе вагона, кроме Самгина, сидели еще двое: гладенький старичок в поддевке,
с большой серебряной медалью на шее,
с розовым личиком, спрятанным в
седой бороде, а рядом
с ним угрюмый усатый человек
с большим животом, лежавшим на коленях у него.
Холеное, голое лицо это, покрытое туго натянутой, лоснящейся, лайковой кожей, голубоватой на месте
бороды, наполненное розовой кровью,
с маленьким пухлым ртом,
с верхней губой, капризно вздернутой к маленькому, мягкому носу, ласковые, синеватые глазки и
седые, курчавые волосы да и весь облик этого человека вызывал совершенно определенное впечатление — это старая женщина в костюме мужчины.
Через час он сидел в маленькой комнатке у постели, на которой полулежал обложенный подушками бритоголовый человек
с черной
бородой, подстриженной на щеках и раздвоенной на подбородке белым клином
седых волос.
Еще издали завидел я, у ворот стояли, опершись на длинные бамбуковые посохи, жители; между ними,
с важной осанкой,
с задумчивыми, серьезными лицами, в широких, простых, но чистых халатах
с широким поясом, виделись — совестно и сказать «старики», непременно скажешь «старцы»,
с длинными
седыми бородами,
с зачесанными кверху и собранными в пучок на маковке волосами.
Вот старый индиец, черный,
с седыми бакенбардами и
бородой, растущей ниже губ, кругом подбородка.
Несмотря на столь великие лета его, был он даже и не вполне
сед,
с весьма еще густыми, прежде совсем черными волосами на голове и
бороде.
Вечером в комнату вошел высокий человек
с длинными седеющими волосами и
седой бородой; старик этот тотчас же подсел к Масловой и стал, блестя глазами и улыбаясь, рассматривать ее и шутить
с нею.
Когда же один из них, почтенного вида широкий старец,
с завитками полуседой
бороды, как у Моисея Микель-Анджело, и
седыми густыми вьющимися волосами вокруг загорелого и оголившегося коричневого лба, надел свою большую шапку и, запахивая новый домодельный кафтан, пролез на лавку и сел, остальные последовали его примеру.
Купец, то есть шляпа,
борода, крутое брюхо и сапоги, смотрел, как рабочие, кряхтя, складывали мешки хлеба в амбар; там толпились какие-то неопределенные личности у кабака, а там проехала длинная и глубокая телега,
с насаженным туда невероятным числом рослого, здорового мужичья, в порыжевших шапках без полей, в рубашках
с синими заплатами, и в бурых армяках, и в лаптях, и в громадных сапожищах,
с рыжими,
седыми и разношерстными
бородами, то клином, то лопатой, то раздвоенными, то козлинообразными.
Старик
с огромной козлиной
седой бородой, да еще тверской, был прозван весьма удачно и не выносил этого слова, которого вообще тверцы не любили.
У лавки солидный и важный, он был в балагане неузнаваем
с своей
седой подвязанной
бородой. Как заорет на все поле...
Когда мы подходили к фанзе, в дверях ее показался хозяин дома. Это был высокий старик, немного сутуловатый,
с длинной
седой бородой и
с благообразными чертами лица. Достаточно было взглянуть на его одежду, дом и людские, чтобы сказать, что живет он здесь давно и
с большим достатком. Китаец приветствовал нас по-своему. В каждом движении его, в каждом жесте сквозило гостеприимство. Мы вошли в фанзу. Внутри ее было так же все в порядке, как и снаружи. Я не раскаивался, что принял приглашение старика.
Привели раз на каторгу новых колодников. Вечером все старые колодники собрались вокруг новых и стали их расспрашивать, кто из какого города или деревни и кто за какие дела. Аксенов тоже подсел на нары подле новых и, потупившись, слушал, кто что рассказывал. Один из новых колодников был высокий, здоровый старик лет 60-ти,
с седой стриженой
бородой. Он рассказывал, за что его взяли. Он говорил...
Лет через пятнадцать староста еще был жив и иногда приезжал в Москву,
седой как лунь и плешивый; моя мать угощала его обыкновенно чаем и поминала
с ним зиму 1812 года, как она его боялась и как они, не понимая друг друга, хлопотали о похоронах Павла Ивановича. Старик все еще называл мою мать, как тогда, Юлиза Ивановна — вместо Луиза, и рассказывал, как я вовсе не боялся его
бороды и охотно ходил к нему на руки.
Там жил старик Кашенцов, разбитый параличом, в опале
с 1813 года, и мечтал увидеть своего барина
с кавалериями и регалиями; там жил и умер потом, в холеру 1831, почтенный
седой староста
с брюшком, Василий Яковлев, которого я помню во все свои возрасты и во все цвета его
бороды, сперва темно-русой, потом совершенно
седой; там был молочный брат мой Никифор, гордившийся тем, что для меня отняли молоко его матери, умершей впоследствии в доме умалишенных…
Он был высокого роста, немного сутуловат,
с черными помутневшими глазами и
с длинной редкой
седой бородой.
Сняли татары
седло, сбрую. Сел татарин
с красной
бородой на лошадь, а другие подсадили Жилина к нему на
седло; а чтобы не упал, притянули его ремнем за пояс к татарину и повезли в горы.
К подъезду лихо шарахнулась знаменитая тройка Барчука. Кошевая была обита персидскими коврами; сам Барчук, совсем
седой старик
с косматой
бородой и нависшими бровями, сидел на козлах, как ястреб.
Досифея подала самовар и радостно замычала, когда Привалов заговорил
с ней. Объяснив при помощи знаков, что
седой старик
с большой
бородой сердится, она нахмурила брови и даже погрозила кулаком на половину Василия Назарыча. Марья Степановна весело смеялась и сквозь слезы говорила...
Эта громадная голова
с остатками
седых кудрей и
седой всклокоченной
бородой была красива оригинальной старческой красотой.
Привалов вздохнул свободнее, когда вышел наконец из буфета. В соседней комнате через отворенную дверь видны были зеленые столы
с игроками. Привалов заметил Ивана Яковлича, который сдавал карты. Напротив него сидел знаменитый Ломтев, крепкий и красивый старик
с длинной
седой бородой, и какой-то господин
с зеленым лицом и взъерошенными волосами. По бледному лицу Ивана Яковлича и по крупным каплям пота, которые выступали на его выпуклом облизанном лбу, можно было заключить, что шла очень серьезная игра.
— Да ты
с кем говоришь-то,
седая борода? — орал Полуянов.
И рваная шляпенка, и котомка за плечами, и длинная палка в руках, и длинная
седая борода, и заветрелое лицо, изборожденное глубокими морщинами, и какая-то подозрительная таинственность во всей фигуре и даже в каждой складке страннического рубища, — все эти признаки настоящего таинственного странника как-то не вязались
с веселым выражением его лица.
Стали высказывать матерям свое участье и другие гости: здоровенный, ростом в косую сажень, непомерной силищи, Яков Панкратьич Столетов, туляк, приехавший
с самоварами, подсвечниками, паникадилами и другим скобяным товаром; приземистый, худенький,
седой старичок из Коломны Петр Андреяныч Сушилин — восемь барж
с хлебом у него на Софроновской было, и толстый казанский купчина
с длинной, широкой, во всю богатырскую грудь,
седой бородой, оптовый торговец сафьяном Дмитрий Иваныч Насекин.
Раз летом в страдную пору,
с котомкой за плечьми,
с седой, щетинистой, давно не бритой
бородой,
с серебряным «егорьем» и тремя медалями на шинели, проходил по Горам старый, но рослый и крепкий солдат.
Здоровое красное лицо, ровно камчатским бобром, опушенное окладистой, темно-русой,
с седой искрой
бородою, было надменно и горделиво, в глазах виднелись высокомерье и кичливая спесь.
— Девица она, видите, уж на возрасте, пора бы и своим домком хозяйничать, — продолжал Марко Данилыч. — Сам я, покамест Господь грехам терпит, живу, да ведь никем не узнано, что наперед будет. Помри я, что
с ней станется? Сами посудите… Дарья Сергевна нам все едино что родная, и любит она Дунюшку, ровно дочь, да ведь и ее дело женское. Где им делами управить? Я вот и
седую бороду нажил, а иной раз и у меня голова трещит.
— А кому заплатишь-то?.. Платить-то некому!.. — отвечал дядя Онуфрий. — Разве можно артельному леснику
с чужанина хоть малость какую принять?.. Разве артель спустит ему хошь одну копейку взять со стороны?.. Да вот я старшой у них, «хозяином» называюсь, а возьми-ка я
с вашего степенства хоть медну полушку, ребята не поглядят, что я у них голова, что
борода у меня
седа, разложат да таку вспарку зададут, что и-и… У нас на это строго.
Середи часовни, перед аналогием, в соборной мантии, стоял высокий, широкий в плечах,
с длинными
седыми волосами и большой окладистой, как серебро, белой
бородой, старец и густым голосом делал возгласы.
— Да подумай ты, голова, у нас
с тобой
бороды седые, а она ребенок. Сколько годов-то?
Я его легко вспомнил. Это был некто П.П.Иванов, тогдашний акцизный управляющий в Нижнем,
с которым я был знаком еще
с начала 60-х годов. А рядом
с ним сидел в карете
седой старик
с бородой, — и он также оказался моим еще более старым знакомым. Это был генерал М.И.Цейдлер, когда-то наш нижегородский полицеймейстер, из гродненских гусар, и товарищ по юнкерскому училищу
с Лермонтовым.
Я вспоминаю одного из этих униатских священников, высокого старика
с огромной
седой бородой,
с дрожащею головой и большим священническим жезлом в руках.
Там сидел седой-преседой старик,
с большой, ужасно белой
бородой, и ясно было, что он давно уже там сидит.
Перед ним стоял монах
с длинною
седою, как лунь,
бородой — это был игумен Донского монастыря, совершавший свою обычную послеобеденную прогулку. Он прежде, чем подойти к Ивану Павловичу, долго наблюдал за ним, как бы боясь нарушить его горячую молитву.
Наружность владыко имел приятную: полноватый, не совершенно еще
седой,
с расчесанными
бородой и волосами, в шелковой темно-гранатного цвета рясе,
с кокетливо-навитыми на руке янтарными четками,
с одним лишь докторским крестом на груди, который тогда имели не более как пять — шесть архиереев, он вышел в гостиную навстречу к Крапчику, который был во фраке и звезде, и, склонив несколько голову, подошел к благословению владыки.
Андреюшке было лет около шестидесяти: испитой до худобы скелета,
с курчавой, всклоченной
седой головой и торчащей во все стороны
бородою, он имел на себе белую, чистую рубаху и полосатые порты, но был босиком и, держа ноги сложенными под себя, постоянно легонько покачивался на цепи.
Следом за мальчиком выбежало еще шесть человек: две женщины в фартуках; старый толстый лакей во фраке, без усов и без
бороды, но
с длинными
седыми бакенбардами; сухопарая, рыжая, красноносая девица в синем клетчатом платье; молодая, болезненного вида, но очень красивая дама в кружевном голубом капоте и, наконец, толстый лысый господин в чесунчевой паре и в золотых очках.
Отдельно держались приезжие, как своего рода заводская аристократия, Овсянников, Груздев, исправник, старик Основа и о. Сергей. К ним присоединились потом Ефим Андреич и Ястребок. Основа, плечистый и широкий в кости старик, держал себя совершенно свободно, как свой человек. Он степенно разглаживал свою
седую, окладистую
бороду и вполголоса разговаривал больше
с Груздевым. В своем раскольничьем полукафтане,
с подстриженными в скобку волосами, Основа резко выделялся из остальных гостей.
В тумане из-под горы сначала показался низенький старичок
с длинною палкой в руке. Он шел без шапки, легко переваливаясь на своих кривых ногах. Полы поношенного кафтана для удобства были заткнуты за опояску. Косматая
седая борода и целая шапка
седых волос на голове придавали ему дикий вид, а добрые серые глаза ласково улыбались.
Тут остро мелькнул у меня перед глазами край снежно-белой палаты, университетской палаты, амфитеатр
с громоздящимися студенческими головами и
седая борода профессора-венеролога… Но быстро я очнулся и вспомнил, что я в полутора тысячах верст от амфитеатра и в сорока верстах от железной дороги, в свете лампы-«молнии»… За белой дверью глухо шумели многочисленные пациенты, ожидающие очереди. За окном неуклонно смеркалось и летел первый зимний снег.
Так, например, один пожилой господин, невысокого роста, во фраке, — одним словом, так, как все одеваются, —
с почтенною
седою бородой (подвязанною, и в этом состоял весь костюм), танцуя, толокся на одном месте
с солидным выражением в лице, часто и мелко семеня ногами и почти не сдвигаясь
с места.